Интервью с Марией Мориной — художницей, со-основательницей «Больше чем проект». Живет в Лиссабоне, Португалия. Возраст старшего сына — 11 лет, младшей дочери — девять месяцев на момент интервью.

Ответ на этот вопрос зависит от того, первый это ребенок или второй.

Мой первый ребенок появился 11 лет назад, и это было очень серьезное и неожиданное для меня изменение. Я не продумала, насколько все изменится.

В то время основная часть моей практики состояла в долгосрочных исследовательских проектах, где я фотографировала, брала интервью, работала с видео. Буквально перед рождением ребенка я планировала снять свой первый документальный полнометражный фильм.

Я видела, что одна знакомая фотографка сочетает работу с материнством, читала интервью о другой, которая путешествовала с няней. Было какое-то смутное представление, что это возможно, но я не думала о применимости к собственным условиям. И только реальность моей усталости после появления ребенка заставила меня задуматься конкретно о том, как перестроить практику.

Я решила сосредоточиться на съемках фильма, потому что там было понятнее, как работать периодами, организовать съемку на какой-то срок, попросить мужа помочь — полететь вместе с сыном в Нижний Тагил.

Так что первые два года жизни сына у меня было фактически два проекта в разных фазах — съемки фильма и финальная работа над двумя формами «Грозный: девять городов» — веб-документари и книгой. То есть периоды активной полевой работы и та часть, которую я могла делать из дома.

Мне пришлось задуматься о том, как структурирована моя работа, и исходить из количества энергии, особенно в первый год жизни ребенка.

Моя работа стала более чувствительной к особенностям медиума. Так я постепенно перешла от изображения к работе с текстами. Сначала для книги «Грозный: 9 городов», потом для проектов, в основе которых лежит документальная поэзия.

После появления первого ребенка я оказалась одна и не одна. Мне нужен был кто-то, кто разделит заботу о ребенке, чтобы работать, но одновременно я как будто лишилась возможности выстраивать коллаборации. Меньше гибкости, меньше возможности составить общее расписание.

До этого большинство своих проектов я делала в коллаборациях, но съемки фильма пришлось делать полностью самой. У меня были французские продюсеры, но значительная часть бюджета ушла на няню и поездки с ребенком. По условиям контракта монтаж нужно было делать во Франции, в Лионе. Когда продюсеры сказали, что теперь я буду не одна, как все годы съемок, у меня были просто слезы, это было очень трогательно.

Я поняла, что не единственная, кто с этим сталкивается. Это привело меня к размышлениям о том, как часто сейчас производится искусство после «второй работы». Неважно, связана ли эта вторая работа с необходимостью обеспечить постоянный доход или с каким-то другим видом заботы, например, материнством.

Я стала размышлять, как мы можем помогать себе в этой прерывистости, и в значительной степени повлияло на методологию того, что я делаю в образовании.

Когда появился второй ребенок — ей сейчас 9 месяцев — я почувствовала, насколько лучше подготовлена. У меня другие медиа — документальная поэзия, рисунки, инструкции к перформансам. Все это можно делать из дома. Не нужна студия, не нужно никуда выезжать, и время, которое раньше уходило на дорогу, — теперь мое время для практики.

Я думаю о том, как организовать накопление художественного жеста, его повторение. И потом, когда фаза накопления закончена, выделяю отдельный период работы над формой, в которой проект может стать публичным.

Минимальный жест для меня — не маленькое действие, а минимальная повторяемая единица художественного времени. В фазе накопления не нужно знать форму и не нужно оценивать материал — важно, выдерживает ли жест повтор, накапливается ли что-то, меняется ли со временем.

С дочкой, особенно в первые месяцы, я могла накапливать архив для «Lullabies» — и это давало опору, что практика как-то живет. Я поняла для себя — рождение ребенка ощущается как горящий метеор, врезающийся в установившиеся экосистемы, и теперь ему, остывающему, надо дать место, сделать углубление, оплести травой. Первые недели я перечитывала тексты «Lullabies» — выдерживают ли они жар нового чувства? Кажется, почти все держится.

Да. Я, например, сейчас выбираю не снимать следующий фильм. Мне сложнее это организовать, чем работу над документальной поэзией, где можно постепенно выйти на крупную форму. С поэзией легче произвести накопление материала и выйти в масштаб позже, что для меня важно. Я сейчас не подаю заявки в резиденции и ближайший год не смогу — малышка слишком маленькая. Я чувствую, как наличие детей влияет на мой выбор, и на то, от скольких форм я отказываюсь.

Да, я сейчас работаю над проектом «Lullabies», где мне интересно, как язык успокаивает или дисциплинирует нас, из чего формируется этот материнский язык, что мы несем в такой кажущейся интимной речи. Я начала этот проект до того, как у меня появился второй ребенок. В каком-то смысле именно проект стал способом вызвать этого младенца — а не наоборот.

Мне стало легче использовать рисование как след тела. У меня нет формального образования, связанного с этим, я заканчивала музыкальную школу. И наверное, свобода руки моего ребенка, его абстрактное мышление повлияли на то, что я сейчас использую руку как вариант работы с телом.

Работая над «Lullabies», сначала я собираю архив для документальной поэзии, потом проживать этот архив мне помогает графика. Мне стало интересно работать с материалами, которые всегда под рукой, — ручками, мелками, фломастерами.

И я думала, что рисую как ребенок, но мой сын меня отлично отзеркалил. Он сказал, что дети так не рисуют, что я слишком быстро это делаю. Как он говорит — я рисую маленькие страшные штуки.

Теперь мне хочется смотреть на те практики, где я знаю, что у художницы есть дети. Иногда это ощущается как бо́льшая связь.

Последнее интервью Гилейн Люн (Ghislaine Leung) было для меня важным — я даже включила ссылку на него в «Lullabies». Люн рассказывает, что через две недели после родов уже проводила рабочие встречи — из страха потерять идентичность художницы, которую она с таким трудом себе отвоевала. Только позже она поняла, что сражалась за старую идентичность, не давая места новой. «Я толкала дверь, которая открывается на себя».

Я думала, может быть, именно поэтому она не хочет оставлять следы? Мне кажется, это рифмуется не столько с ее работами о материнстве, сколько с работами-инструкциями — где автор убирает себя и оставляет только условие.

Наверное, изменилось мое видение того, как искусство проникает в жизнь детей и взрослых. Когда родился мой сын, я прочитала «Грамматику фантазии» Джанни Родари и книги арт-терапевта Елены Макаровой — «Движение образует форму» и «Как вылепить отфыркивание». Некоторые идеи из этих книг позже проросли в моей педагогике. И наблюдение за детьми дает лучшее понимание взрослых художников — как нам учиться друг у друга, как организовывать ситуации, где мы можем чувствовать себя более свободными.

В двух предложениях, наверное, не получится...

Рождение детей я ощущаю и как ограничение, и как чудо. Появление детей сильно повлияло на то, как я взаимодействую с медиа, как их выбираю, и на методологию того, как я преподаю.

Я вижу в детях ту свободу идей, которую есть в лучших работах художников. Критическое мышление, любопытство к миру, возможность думать через тело — это другие процессы, чем те, что требуют от нас экономические и политические системы.